Сергей Соловьев
(1885 – 1942)

          Сергей Михайлович Соловьев — последний представитель известной семьи Соловьевых, давшей России много славных имен. Внук историка Сергея Соловьева, племянник философа и религиозного мыслителя Владимира Соловьева, писателя-романиста Всеволода Соловьева, поэтессы Поликсены Соловьевой.
          Родители С. Соловьева оказали большое влияние на тогда еще начинающего поэта Андрея Белого, друга своего сына, что ярко описано в романе А. Белого “На рубеже двух столетий” и в поэме “Первое свидание”. По линии матерей С. Соловьев и А. Блок приходились друг другу троюродными братьями.
          Еще в гимназии С. Соловьев начинает писать стихи, которые посылает А. Блоку. В 1907 году выходит первая книга его стихов “Цветы и ладан”, а три года спустя — сборник “Апрель”. В этот период он посещает кружок символистов “младшего” поколения — “соловьевцев”, “аргонавтов”, активно участвует в издании журнала “Весы”. В его поэзии большое место занимают исторические и мифологические темы, образы античности и Библии.
          В 1915 году С. Соловьев поступает на 2-й курс Московской Духовной Академии и в 1916 году становится священником. После падения самодержавия он поднимает в печати вопрос о возможности соединения Православия и Католичества и приходит к пониманию Восточного и Западного христианства как Вселенной Церкви, о чем проповедовал и писал Владимир Соловьев.
          В 1918 году священник С. Соловьев окончил полный курс Московской Духовной Академии со степенью кандидата богословия за сочинение “Евангелие от Иоанна”. Вплоть до закрытия академии и Троице-Сергиевой лавры в 1919 году он исполнял обязанности доцента на кафедре патрологии и преподавал патристику.
          В 20-е годы С. Соловьев преподает в Первой государственной профессионально-технической школе поэтики, позднее — на Высших государственных литературных курсах. Затем, когда ему запрещают преподавательскую деятельность, он занимается переводами поэзии и работает в различных издательствах.
          В те же годы священник С. Соловьев переходит в католичество и становится католическим священником восточного обряда, идентичного с обрядом Православной церкви. До 1929 года он служит в храме в честь Непорочного зачатия Девы Марии на Малой Грузинской улице в Москве, где в одном из приделов совершались богослужения для немногочисленной общины русских католиков. Обязанности священника отец Сергей исполнял бесплатно, зарабатывая на жизнь литературным трудом.
           В ночь с 15-го на 16 февраля 1931 года Сергей Михайлович Соловьев был арестован вместе с группой своих прихожан и помещен в Бутырскую тюрьму. В тюрьме его психическое здоровье сильно пошатнулось.
          Осенью 1941 года вместе с больницей имени Кащенко С. Соловьев был эвакуирован в Казань и оказался в местной психиатрической больнице. Здесь он и скончался 2 марта 1942 года. К сожалению, могила его на Арском кладбище не сохранилась и место погребения не установлено.

Священник МАРК СМИРНОВ

 

НА РАЗВАЛИНАХ

На петлях ржавых не скрипят ворота,
И не блестит из-за прибрежных ив
Пруд, превратившийся в стоячее болото, —
Когда-то синевой сверкающий залив.

Заглохли цветники, и розы одичали,
В шиповник превратясь. Одни ползут вьюны,
Да высоко стоят кусты ивана-чая
У истлевающей разрушенной стены.

Где прежде дом стоял, трех поколений зритель,
Крапива разрослась на грудах кирпича...
Но в рощах, как и встарь, летает дух-хранитель,
Слова утешные мне на ухо шепча.

Зеленый, влажный мир! Когда-то заколдован
Ты предо мной лежал, и, к этим берегам
Магическою силою прикован,
Я гимны пел твоим богиням и богам!

Я взором пил лазурь в тени глухого сада,
Молясь на бабочек, на изумрудный мох...
Из каждого дупла смеялась мне дриада,
И в каждом всплеске волн я слышал нежный вздох.

Примолкли вы теперь, растительные души,
Ловившие меня в мгновенный плен...
Чем далее иду, тем диче все и глуше.
Трава доходит до колен.

И, устремляясь вверх от мусора и глины,
Как бы навек презревши прах,
Купают ели-исполины
Свои вершины в небесах.

Суровые друзья, вы верно сторожили
Приют семейных нег, искусства и наук,
Где мой отец, мой дед, уснувшие в могиле,
Страдали, мыслили — теперь идет их внук.

Иссякли родники, на месте роз — шиповник,
Одни лишь вы. остались те ж.
И на свиданье к вам пришел я, как любовник,
Под сумрак ваш, который вечно свеж.

Нетленна зелень вашей хвои.
И как слеза чиста прозрачная смола
На вековой коре. Крушенье роковое
Лишь ваша мощь пережила.

Так и в душе моей ни роз, ни струйной влаги,
Но из развалин, глины и песка,
Как вы, могучая и полная отваги,
Восходит мысль в лазурь, за облака.

4 февраля 1925
Надовражино

 

 

 

ПЕТЕРБУРГ

Отбушевал пожар кровавый,
И на туманной полосе
Ты встал, как прежде величавый,
В твоей развенчанной красе.

Воспоминанье, ожиданье
Иных торжественных времен...
И двухвековое преданье
Лелеет твой могильный сон.

Здесь не гудят автомобили,
Навек затих военный гром,
И нежно золотятся шпили
На небе бледно-голубом.

Серебряный окутал иней
Твои решетки и сады.
Все та же четкость острых линий
И запах ветра и воды.

И пусть твой скиптр не блещет боле,
И смолк веселый шум двора, —
Ты дышишь весь железной волей
И устремленностью Петра.

Чернеют волны, ветер плачет,
Но самой бездны на краю
Твой Медный Всадник так же скачет,
Копытом придавив змею.

Над топью финского болота,
Во мраке северных пустынь,
Мерцает храмов позолота
И призрак мраморных богинь.

Как волны Стикса в мгле Эреба,
Нева не отражает звезд,
Но ангел указует в небо,
Над городом поднявши крест.

Нет, ты не проклят, не оставлен:
Ты ждешь, прекрасен и велик,
Когда пред миром будет явлен
России исполинский лик.

26 октября 1926
Крюково

 

СМЕРТЬ ПТИЧКИ

Взял умиравшую птицу я в руки,
Видел я трепет последний крыла,
Было в глазах выражение муки,
Свесив головку, она умерла.

Наземь сложив еще теплое тело,
Долго и молча смотрел я в тоске...
Небо сквозь ветви дерев голубело,
Облак недвижно застыл вдалеке.

Ветер над мертвою пел свои ласки,
Пух ее перьев слегка подымал,
И бесконечные милые сказки,
Старые сказки лесные шептал.

Листьями пахло гнилыми. В древесной
Выси ходил несмолкаемый свист.
Ярко желтея в лазури небесной,
Падал, кружился сорвавшийся лист.

(1906)

 

ГОЛУБИ

Весна, и снег растаял в желобе.
Синеет небо. Вот взвились,
Летят серебряные голуби,
Пронзив улыбчивую высь.

Летите, белые! Мгновение —
И в небе ваш растает след.
Вам, вам — мое благословение,
Мой грустный, ласковый привет!

О, если б мог оставить тело я
И кануть в синей глубине!..
Летите, юные, летите, белые,
К благословенной стороне.

(1906)

 

ВОЗВРАЩЕНИЕ КОШКИ

Как возили навоз
Осенним деньком,
Возле белых берез,
За самым гумном,
Закинули кошечку —
Золотенькую мордочку.
А как Марья домой пришла,
Тоска ее злая взяла:
Зачем закинула кошечку,
Закинула золотенькую мордочку,
Пустила ее на все четыре сторонки.
Заливаются слезами девчонки:
Не с кем теперь побегать-поиграть,
Некому щелчков надавать,
Некого молочком попоить!
Только вот в один из темных вечеров,
Под самый, кажись, праздничек Покров,
Слышит Лизутка: скребется в дверь,
Должно быть, какой заблудший зверь.
Слезла Сашка с печи, говорит: “Лизутка,
Пойдем-ка вдвоем, чтоб не стало жутко, —
Посмотрим, кто к нам во двор залез:

Коли серый волк, то прогоним в лес,
Коль чужой щенок, хлебца дадим,
Коль котеночек, молоком напоим!”
Вышла в сени со свечой Лизутка,
Да как крикнет: “Маменька! Маменька!
Это кошечка наша дорогу нашла,
Наша золотенькая мордочка пришла!
Это она во дворе помурлыкивает,
Золотым усом подергивает,
К ногам моим ластится,
На мои руки просится!”
Ну Марья с кошкой возиться,
За хлебом по столу рыться:
“Подставляй-ка, Лиза, корытце,
Наливай молока!”

(1906)

 

БАБУШКА И ВНУЧКА

Колдует над полянами веселая весна,
А бабушка молитвенник читает у окна.

И незабудки нежные, в тени зеленых ив,
Смеются, глазки синие над озером склонив.

Земля под маргаритками, как в розовом снегу,
А девочка веселая играет на лугу.

Вся — маленькая, легкая, лазоревый глазок...
Заговорит, и кажется: воркует голубок.

Бежит из лесу к девочке знакомая семья.
“Ах, здравствуйте, голубчики, любимые друзья!

Лисичка-вертихвосточка, ты все еще жива?
А вы как зиму прожили, синичка и сова?

Ты, рыбка красноперая, не любящая зим,
Как весело ты хвостиком сверкаешь золотым!

Плыви скорее к берегу и жди у тростника,
Тебе я в грядках вырою большого червяка!”

И вскрикнула, и кинулась, откинув волоса,
И смех, как звон серебряный, под небом разлился.

А бабушка молитвенник читает сквозь очки,
Каштан склонил над окнами зеленые сучки.

Синичка, рыбка, совушка, примите мой поклон!
Должно быть, в детстве радостном я видел этот сон.

(1914)

 

 

 

ПОСВЯЩЕНИЕ

Памяти Юрия Сидорова

Я вижу гор шотландских властелина,
Я слышу лай веселых песьих свор.
Под месяцем, теней полна долина,
Летит Стюарт и грозный Мак-Айвор.

В тумане вереск. Мрачен разговор
Столетних елей. Плачет мандолина,
И шепчет ветр над урною: Алина!
О, темных парк жестокий приговор!

Но се алтарь. Клубится ладан густо.
Какая радость в слове Златоуста!
Выходит иерей из царских врат,

И розами увит его трикирий.
Я узнаю тебя, мой брат по лире,
Христос воскрес! мы победили, брат.

 

МАКСУ ВОЛОШИНУ

Сонет

Ты говорил, а я тебе внимал.
Элладу ты явил в словах немногих:
И тишину ее холмов отлогих,
И рощ, где фавн под дубом задремал.

Когда б ты знал, как в сердце принимал
Я благостную нежность линий строгих.
Ты оживил напевы козлоногих
И спящих нимф, в тени, без покрывал.

И понял я, что там безвластно горе,
Что там пойму я все без дум и слов,
Где ласково соединяет море

Брега мостом фиалковых валов,
В которых отразился свод лазурный,
Где реет тень сестры над братской урной.

 

ЛИРА ВЕКОВ

 

IV. САФО

Я оплету тебя змеями черных кос
И убаюкаю, склонивши на колени.
Мой дом известен всем в веселой Митилене,
Ложницы устланы покровами из роз.

Главу в грядущее мой памятник вознес.
Ты будешь славима, дитя, в пурпурной хлене,
Пока не отзвучат молитвы вожделений
И будет лирами благоухать Лесбос.

О девочка моя! цветок полуразвитый!
Я перелью в тебя мой нектар ядовитый.
Дай гиакинфы уст! ты вся — горящий снег,

И око томное улыбчиво и узко.
Я млею сладостью неутомимых нег,
Пьяна лобзанием и ароматом муска.

 

V. ГЕРАКЛ НА ЭТЕ

Жестокий лев зубов не изострит,
Спокойна лань среди дубрав Немей,
Из топких блат уже не свищут змеи,
И гидра травы кровью не багрит.

Но золотом в тени ветвей горит
Душистый плод. Прохладные аллеи
Уводят в тайный мрак, где — как лилеи —
Серебряные груди Гесперид.

Сверкает жемчуг, блещут хрисолиты
На поясе пурпурном Ипполиты.
Сколь сладок яд елея устных роз!

И пламя жжет, и слепнет взор от света.
Назад!.. Но плащ к моим костям прирос,
И рвется плоть, и вторит воплям Эта.

 

XV. СЕРГИЙ РАДОНЕЖСКИЙ

Весь день из рук не выпускав пилы,
Вдали соблазнов суетного мира,
Простой чернец, без церкви и без клира,
Молюсь в лесу, среди туманной мглы.

Заря зажгла сосновые стволы,
Запахло земляникой; стало сыро...
Звучи, звучи, вечерняя стихира
Под тихое жужжание пчелы.

Ветха фелонь, чуть тлеет ладан скудный.
Вдали сияют ризой изумрудной
Луга в благоухающих цветах,

Мой храм наполнен медом и смолою.
Пречистая! Склонившись к аналою,
К тебе взывает юноша монах.

 

МАДРИГАЛ

Сиянье глаз твоих звездой горит,
О нимфа нежная! Не о тебе ли
Напевы я слагал в моем апреле?
Явилась ты, и лира говорит.

Гомер, Софокл и легкий Феокрит,
Ионии кифара и свирели
Авзонии тебя согласно пели,
Цветок весны, соперница харит.

И рифмами хочу я, как венками
Нарциссов, гиацинтов, лилий, роз,
Тебя венчать, царица первых грез

О Греции, завещанной веками.
В тебе слились все краски и черты
Античной совершенной красоты.

 

РОЗЫ АФРОДИТЫ

 

IV. ВЕНЕРА И АНХИЗ

Охотник задержал нетерпеливый бег,
Внезапно позабыв о луке и олене.
Суля усталому пленительный ночлег,
Богиня ждет его на ложе томной лени.

Под поцелуями горят ее колени,
Как роза нежные и белые, как снег;
Струится с пояса источник вожделений,
Лобзаний золотых и потаенных нег.

Свивая с круглых плеч пурпуровую ризу,
Киприда падает в объятия Анхизу,
Ее обвившему, как цепкая лоза.

И плача от любви, с безумными мольбами,
Он жмет ее уста горящими губами,
Ее дыханье пьет и смотрит ей в глаза.

 

V. КУПАНИЕ НИМФ

На золотом песке, у волн, в тени лавровой,
Две нимфы, белые, как снег, с отливом роз,
Сложили бережно прозрачные покровы
И гребни вынули из золотистых ко